Амира почувствовала его поцелуй и ответила на него, потому что не ответить было бы ложью, а лгать ему она не могла. Его губы были горячими, нетерпеливыми, и он целовал её так, будто это могло быть последнее утро в его жизни — или в жизни этого тела, которое он занимал. И от этой жадности у Амиры сжалось сердце.

Она позволила ему притянуть себя, и её ладони легли на его плечи — осторожно, потому что она помнила, где раны, помнила, как он стонал прошлым вечером, помнила каждый стон, каждый вздох, каждую гримасу. Она помнила всё.

И именно это было невыносимее всего.

Ещё совсем недавно, в прошлой жизни которую уже не вернуть, она знала, где заканчивается один и начинается другой. Муж — тёплый, живой, настоящий, с его смехом, его руками, его привычкой засыпать, обняв её так крепко, будто боялся, что она может внезапно растаять, как предрассветная дымка. И Джор — чужак, дух из другого мира, вор, укравший это тело, эти руки, этот голос. Пусть и на время... Она ненавидела его. Ненавидела так, что грудь горела, что хотелось кричать на пустынный ветер, потому что он был здесь, а того, кого она любила, — не было. Только тело. Сосуд, занятый существом из иного мира, которое не имело на него права.

Но потом…

Потом он вернул её к жизни.

Она помнила это не как воспоминание, а как ощущение: холод, уходящий из тела, и тепло, возвращающееся — не её тепло, а его. Он отдал ей что-то своё, что-то такое, чего она не могла ни назвать, ни измерить, и от этого дара она очнулась.

И с того момента что-то внутри начало рушиться.

Стена, которую она выстроила между ними — между мужем, которого любила, и духом, которого обвиняла, — дала трещину, а потом ещё одну, и ещё, и теперь от неё остались одни осколки, которые резали каждый раз, когда Амира пыталась их собрать. Два образа слились в один, и она больше не могла — не хотела, не была способна — разделить их. Его руки были руками мужа. Его губы — губами мужа. Но и его тоже. Его нежность, его боль, его желание — всё это принадлежало им обоим, и от этого мысль кружилась, теряя опору, как песчинка в ветре.

Это пугало. Пугало так, что она не могла дышать ровно, не могла смотреть ему в глаз, не чувствуя, как внутри что-то ломается и срастается вновь, уже иначе, уже не так, как было.

— Подожди, — прошептала Амира, но не отстранилась. Просто замерла, прижавшись лбом к его лбу, и её дыхание смешалось с его. Сердце билось так, что казалось, она слышит его собственными ушами и его — одновременно. — Я с тобой. Я здесь...

Она чуть отодвинулась, и её глаза — мокрые, хотя она не плакала, — обвели его лицо. Повязку. Единственный глаз, который смотрел на неё с такой любовью, что она физически ощущала, как что-то в груди тает. Она провела пальцами по его скуле, по повязке, по волосам, и коснулась губами его виска — того места, где пульс бился тонко и быстро.

— Ты не он, — прошептала она, и в этих словах не было обвинения, только тихая, усталая правда. — И всё же... Я больше не могу отделить вас. Не могу сказать, где заканчиваешься ты и начинается он. И это… — голос дрогнул, и она на мгновение зажмурилась, потому что слёзы всё-таки прорвались, тихо, без всхлипов, просто потекли по щекам, как вода из родника, который уже не удержать. — Это сводит меня с ума. Потому что я люблю его. Люблю так, что без него дышать больно... Но я не могу больше делать вид, что ты лишь тот, кто временно занял это тело. Ты —…

Она не договорила. Не потому, что не знала слов, а потому что сказать их вслух значило бы признать то, что её пугало больше всего: что она любит их обоих, и что эта любовь не делится на «до» и «после», на «своё» и «чужое», что она просто есть — целая, неделимая, жгучая.

Амира открыла глаза, посмотрела на него — на того, кто смотрел на неё этим единственным глазом, в котором была вся его боль, всё его желание, вся его отчаянная, невозможная любовь — и тихо сказала:

— Я не заслуживаю тебя. Ни тебя, ни его. Но я буду с тобой, пока ты здесь. Только… не калечь себя ради меня. Не сейчас. Тело ещё не простило тебе всего случившегося. Позволь мне просто быть рядом. Остальное — потом. Когда ты окрепнешь. Когда сможешь не страдать от каждого прикосновения.

Она переплела свои пальцы с его, прижала их сцепленные руки к своей груди, туда, где сердце билось так, что он наверняка чувствовал это даже сквозь ткань, служившую ей одеждой, сквозь мир духов, сквозь всё, что стояло между ними. И замолчала. Не потому, что слова кончились, а потому что сейчас  им обоим нужно было это молчание — то, в котором двое слышат друг друга без слов.